Верхний 1 ПРЕМИЯ HR

История Философия Команда Проекты Организация мероприятий

Размышления об исподнем

«Во Франции это хорошо, когда от тебя пахнет так, словно ты недавно занимался любовью. Здесь это вызывает уважение».

Фраза из фильма Р. Эйвори «Killing Zoe».

Шел я на этот спектакль в предвкушении чего-то необыкновенного. Думал, что буду сражен наповал талантами режиссеров, художников, осветителей и т. д.
Слишком много о нем было лестных отзывов. Да и потом воспоминания о Чеховском фестивале (или тогда это называлось Театральная олимпиада, не помню точно) 2001 года у меня были более чем приятные – «Арлекин, или слуга двух господ» Стреллера, «Игры снов» Уилсона… В тогдашнем репертуаре не было практически ни одного прокола – все по первому разряду; почему же сейчас что-то должно быть не так…
Первое, что бросилось в глаза – спектакль напрочь лишен сюжетной линии. Точнее, она есть, но в каком-то чудовищно скомканном и алогичном виде. Актеры говорили мало (чаще бубнили или неразборчиво повизгивали) и на французском (перевода не было); их танцы напоминали телодвижения мима – и из них абсолютно ничего нельзя было понять. Все беспрестанно туда-сюда бегали, как-то лихорадочно дрыгались и периодически катались по полу – в общем, происходящее носило оттенок нездорового веселья… я бы даже рискнул назвать это бесовством.
Из всей этой сумятицы, тем не менее, можно было выделить двух главных героев, мужчину и девушку, хоть и с огромным трудом. Однако их все время играли разные актеры, так что я без конца путался в лицах.
Если вернуться к сюжету, то он примерно такой: мужчина с очень скучной работой и, очевидно, сам по себе довольно скучный (об этом говорит его внешний вид – серое пальто, серая же шляпа, трехдневная щетина, устремленный в никуда и слегка растерянный взгляд) как-то встречает взбалмошную девушку в красном платье и моментально в нее влюбляется. Чувство его, судя по тому, как она в ходе всего спектакля вокруг него вьется, вполне взаимно. При этом девушка в красном не в меру ветрена – так что любовь для нее вовсе не повод отказываться от гуляний с другими мужиками. Да и скучный дядька в серой шляпе тоже не промах – каждый раз, когда девушка в красном цепляет очередного мужика, он совершенно без комплексов приударяет за девушками в белом (их я за все действие насчитал две). Кончается все непонятно чем – то ли главные герои обретают личное счастье друг с другом, то ли разбредаются кто куда.
Добавлю также, что в сюжет вплетено множество метафор – о том, что все взрослые те же дети, что в современном западном обществе люди живут только для себя, что европейская стерильность убивает в человеке индивидуальность и т. д. Во многом как раз это и сбивает с толку. Вот было бы, ну, хоть чуточку поменьше всей этой социальной этики…
Вообще же, «Край земли» для меня – это своего рода кафкианская мыльная опера. Там даже и насекомое есть – ростом с человека и с эрегированным фаллосом (оно в течение десяти минут под неприятную стрекочущую музыку приставало к девушке в красном). Страшное по самое не могу. Мне лично с его появлением сразу вспомнился фильм Д. Кроненберга «Обед нагишом» (или «Голый завтрак») по одноименному роману У. С. Берроуза. Правда, тот фильм (равно как и роман) рассказывает о вымышленном, галлюциногенном мире наркомана; а здесь ни о каких наркотиках речи нет. Хотя, может, это подразумевается, и надо быть более тонким знатоком театра, чтобы разглядеть данные подтексты?

 

 

Кстати, про фаллос у насекомого я упомянул отнюдь не случайно и вовсе не из желания кого-либо смутить. Все дело в том, что здесь в буквальном смысле все вертится вокруг подобных фрейдистских символов (змея, вылезающая из ширинки огромной куклы-мальчика, и ножницы вместо ног у огромной куклы-девочки, которые обезглавливают упомянутую змею; мужики, надевающие подвенечные платья и т. д.): и самые красивые с визуальной точки зрения эпизоды, и все кульминационные моменты завязаны либо на появлении очередного фаллического символа – к примеру, персонажи имитируют половой акт, истошно вопя Oui!, а по бокам от них из сцены вырастают цветочки на прозрачных стебельках и со светящимися бутонами – либо на задирании юбок девушками-актрисами. И это вовсе не гипербола. Столько сексуальности мне на театральных подмостках, кажется, еще не доводилось наблюдать. Это как если бы в Мулен Руж решили поставить А. Жарри.
А, может, я до этого просто не был знаком с французским авангардным театром?
В принципе, на данные непотребства можно было бы махнуть рукой из-за блестящей сценографии. В ней много патентованных приемов. Самый яркий из них это, пожалуй, когда кулисы, расположенные прямо у края сцены, сдвигаются, подобно диафрагме в фотоаппарате – причем как с боков, так снизу и сверху – и таким образом у декораций, как у плоскостного изображения, меняется формат: сцена превращается либо в малюсенькое окошечко, либо в узкую горизонтальную щель, в которой зажаты артисты. Что-то похожее я видел у питерской группы «АХЕ», но там этот прием не брал на себя так много, он не проходил эдаким стержнем через все представление – да и выглядело это чуть-чуть иначе, более камерно. Еще запомнились гигантские подушки из целлофана, которые периодически надували, так что они делались похожими на спустившиеся на землю облака – в этом была какая-то магия.
Но что обидно… Как только я под воздействием всех этих замечательных образов пускался в медитацию, из-за угла как назло выскакивала девица с задранной красной юбкой или мужик в шляпе, потряхивающий своим достоинством, и все… из долины прекрасных видений я мгновенно переносился в мир вульгарного фрейдизма.
Знаете, у британского режиссера Дж. Айвори есть такой фильм «Развод» - о столкновении американской и французской культур. Мне там очень нравится одна сцена: две молодые американки приходят на обед к французской семье – за столом сидят дети, пожилые люди, все завалено круассанами… идиллия одним словом – и тут вдруг два тридцатилетних француза начинают во всеуслышание судачить о какой-то похабной истории, приключившейся с их знакомым; американки в шоке, но больше не от наглости этих мужиков, а от того, что все остальные принимают такое поведение как норму – старички добродушно смеются, дети глядят на сплетников с уважением. Я это к чему? В такой вот браваде – все французы. И это отражается не только в быту, но, как видно, и в искусстве. Нет чтобы сделать во всех отношениях красивую постановку – не только эстетически, но и нравственно; неужто превратности любви нельзя изобразить без непристойностей? Оказывается, нельзя – кто-то всенепременно должен трясти мудями, а то будет не как в жизни. А жизнь-то по европейским меркам – она вся на этом стоит, на полигамии и гедонизме: иначе как объяснить то, что там почти никто не вступает в брак и не делает детей.

Анатолий Белов


event украина
© 2007 Фонд «Праздник». Программное обеспечение: GEHARD.